slonoslon пишет:FeYka пишет:чем похожи?!! вообще небо и земля!
За работой похожи
Есенины за работой?=) это оксюморон
бред....царрррррьский
]]>Конечно, в детстве я был не один такой странный. Два моих товарища в разное время признались мне, что первая строчка русской народной песни Шумел камыш, деревья гнулись вызывала в их сознании образ некой мыши шумелки, которая, видимо, шумела так, что гнулись деревья.
Навеяло:
Однажды в школе я давился от смеха и не пошел на урок, когда вдруг понял смысл лозунга у кабинета биологии, казавшегося мне прежде сюрреалистичным:
"ЛЕС - ЭТО ЛЕГКИЕ ПЛАНЕТЫ"
slonoslon пишет:FeYka пишет:чем похожи?!! вообще небо и земля!
За работой похожи
Есенины за работой?=) это оксюморон
бред....царрррррьский
]]>FeYka пишет:slonoslon пишет:За работой похожи
Есенины за работой?=) это оксюморон
я видел один раз одного!!
галлюцинации аднака 
slonoslon пишет:FeYka пишет:чем похожи?!! вообще небо и земля!
За работой похожи
Есенины за работой?=) это оксюморон
я видел один раз одного!!
]]>ёлка пишет:а оригинальные идеи - это здорово. люблю оригинальных дизайнеров, люблю сообщества типа этого: http://www.livejournal.com/community/shtuki/
однако всё это интересно именно на уровне идеи. равно как, допустим, и мода. это всё - оригинально и от того интересно. но применять это в реальной жизни? увольте.А поедешь прямо щаз к моему приятелю бухать на дачу, правдо там холодно и грязно как черти где и ехать ночью 400км, зато там клева и остатки большого дома на кладбище, где квасит прикольно?
Это как пример такой вот чисто Чишной идеи, на которую Дюмы имеют тенденцию западать.
Неудачный пример. На "холодно и грязно" у всех будет негативная реакция. Бухать Дюмы не любят (имеется ввиду результат) - удовольствие получают от вкусовых качеств как правило, от эстетства(особенности) и пр.
Ведомость на ЧИ отлично описана у Макаревича, когда он рассказывает про Абдулова:
"Абдулов был огромный, и энергию, от него идущую, я ощущал физически. Комната сразу наполнилась им — он влетел, обнял Леню, выпил водки, познакомился со мной и тут же начал сочинять спектакль, — про то как известный артист решил вдруг пригласить на день рождения своих школьных друзей, которых он с тех пор не видел. И как они собрались: один — бармен из пивбара, один — военный, один — врач, и как сидят за столом и о чем говорят. Все происходящее у нас за столом на самом деле Абдулов тут же ввинчивал в свой спектакль, и он рос, как снежный ком. Я сидел совершенно загипнотизированный — на моих глазах рождалось гениальное творение. К концу вечера с меня было взято обещание немедленно начать работу над музыкой, и Абдулов записал на салфетке мой телефон и сказал, что позвонит завтра и узнает, как продвигается работа.
Ночью я, конечно, не спал, потрясенный таким почетным предложением — думал над музыкальной концепцией спектакля, и к утру она начала вырисовываться. Я решил, что музыка должна быть простая и трогательная — как во французском кино.
Абдулов не позвонил ни завтра, ни послезавтра, и тогда я набрал номер Лени и поинтересовался между прочим, как там у Абдулова дела с новым спектаклем. «С каким спектаклем?» — удивился Леонид. Я объяснил, с каким. Леня удивился еще больше и мягко объяснил мне, что вообще то Абдулов ставит далеко не все, что он придумывает, а про ту затею с днем рождения он скорее всего и не помнит, так как придумывает постоянно, а прошло уже целых два дня. Честно скажу — я поверил Ярмольнику не до конца. Ну не могла такая блестящая затея уйти в песок! Но сам все же решил пока Абдулову не звонить.
Абдулова я встретил дней через десять, случайно. Мы поговорили о чем то разном, а потом я осторожно поинтересовался, как спектакль. Абдулов сказал, что он решил кое что переделать, и рассказал мне совершенно другую пьесу. Просил подумать над музыкой и убежал."
И еще кусочек:
"Чувство, что все возможно, что все в наших руках, меня не оставляло. Сашина энергия была в этом смысле невероятной движущей силой. Мы возвращались с ним ночью из разных мест — он со спектакля, я — с концерта, варили макароны, и сидели до пяти утра и говорили о чем то страшно важном, а потом вдруг выяснялось, что надо срочно лететь в Ленинград, и я говорил — не успеем вернуться, потому что у меня в четыре часа дня в Москве выступление, а Саша говорил — ерунда, успеем, и мы неслись по пустынной рассветной окружной в Шереметьево, и улетали практически на коленях у пилотов, потому что билетов не было, и успевали в Питере сделать все, что хотели, и в час дня уже летели обратно — на коленях у пилотов, потому что билетов не было, и уже в Шереметьеве Абдулов говорил — вот видишь, сколько времени еще осталось, а ты боялся, и вдруг куда то исчезал, и я шел искать его по аэропорту и находил возле игрового автомата — он дергал ручку, и глаза его были мечтательно полузакрыты."
Для Дюма характерно обращать внимание на звуки и звучания слов. Хотя как видно ниже это вообще характерно для людей, просто не все об этом пишут 
"Когда я был совсем маленьким, моему отцу доставляло огромное удовольствие, посадив меня к себе на колени, заговорщическим тоном промолвить: «Молодец — против овец. А против молодца?..» И я, замирая от восторга, торжественно произносил: «Сам овца».
Это необыкновенно радовало моих родителей. Мне же в ту минуту виделась картина, не имеющая никакого отношения к истинному смыслу пословицы.
А видел я бескрайнее туманное поле — поле предстоящей битвы. Слева располагалось русское войско — на конях, в островерхих шлемах, как в фильме «Александр Невский». Справа до горизонта мрачно теснились овцы. От человеческого воинства отделялся и выезжал вперед Молодец — витязь богатырь вроде Микулы Селяниновича. Навстречу ему из стада овец выдвигался их предводитель — мощное и свирепое животное: Сам Овца. Они медленно сближались.
Поединок Молодца и Самого Овцы определял исход всей дальнейшей битвы. Картина получалась грозная и торжественная.
Только много лет спустя мне вдруг открылось общепринятое прочтение этой крылатой фразы. И я, надо сказать, был сильно разочарован ее убогой назидательной мудростью.
Конечно, в детстве я был не один такой странный. Два моих товарища в разное время признались мне, что первая строчка русской народной песни Шумел камыш, деревья гнулись вызывала в их сознании образ некой мыши шумелки, которая, видимо, шумела так, что гнулись деревья.
Эстрадная песня со словами Долго будет Карелия сниться, будут сниться с этих пор остроконечных елей ресницы над голубыми глазами озер читалась моим другом Максимом Капитановским следующим образом: «Долго будет Карелия сниться, будет сниться с этих пор: остроконечно ели ресницы над голубыми глазами озер».
Макс в детские годы боялся этой песни. Действительно, если кто то ест ресницы, да еще как то остроконечно — согласитесь, это, в общем, жутко, и даже задушевный вокал Марии Пахоменко не спасает ситуации.
Мне артистка Пьеха примерно в то же время загадывала другую загадку: в строчке «К цветку цветок сплетай венок — пусть будет красив он и ярок» я никак не мог понять, кто такой униярок и почему его красота зависит от плетения венка, хотя логика подсказывала, что венок в результате наденут на униярка и именно это придаст ему красоты.
Историй таких можно вспомнить множество. И очень жаль, что с годами наше ухо теряет способность различать эти волшебные вещи в потоке общепонятных банальностей. Хотя бывают, конечно, исключения. Однажды мы сидели за столом с Александром Градским и пили шампанское, не помню уже по какому поводу. Вдруг Градский поднес бокал с вином к уху, глаза его затуманились. Потом Градский сказал: «А ну ка, Макар, вот мы сейчас проверим — поэт ты или не поэт. На что похож звук?» С этими словами он поднес шипящее шампанское к моему уху. Звук действительно напоминал что то знакомое. «Может быть, шум стадиона?» — неуверенно предположил я. «Ни хуя ты не поэт! — расстроился композитор. — Вода в бачке так журчит!»
"