http://kopipasta.ru/pasta/17537/ - отсюда

Thanks!

Ужас!

!!!
)))

Было пять часов утра, когда девятнадцатилетнюю принцессу Викторию разбудила мать, герцогиня Кентская (девушке запрещено было спать отдельно от нее, как и разговаривать в ее отсутствие с незнакомыми).

- Архиепископ Кентерберийский и первый камергер Англии хотели бы тебя немедленно видеть. Они ожидают в большом зале.

Как только принцесса вошла, первый камергер опустился на колени. Виктория поняла: король умер. Теперь ей предстояло стать королевой Англии.

На календаре значилось 20 июня 1837 года. Первое, что сделала Виктория, это приказала убрать свою кровать из комнаты матери. Великая королева начала свое царствование.

С особой остротой вставал вопрос о ее замужестве. Безусловно, этот государственный и не простой вопрос она хотела бы решить сама. Хотя у ее матери и дяди Леопольда, короля Бельгии, была уже на примете кандидатура жениха - принца Альберта Саксен-Кобургского. Мать и дядя принадлежали к Саксен-Кобургской династии и хотели укрепить династическим браком союз двух стран.

Виктория поняла - ее хотят принести в жертву ради интересов короны. Корона Англии будет, бесспорно, лучшим украшением Кобургов.

Виктория вспомнила, что два года назад она встречалась с принцем Альбертом, который приходился ей кузеном. Тогда она нашла его очень привлекательным. Виктории понравились его белокурые волосы, прекрасные глаза, манящие губы.

- Его главное очарование в выражении лица, одновременно нежном и благородно сдержанном, - заметила после встречи Виктория. Ее не испугала его серьезность, весь его немецкий - с ног до головы - строгий вид.

Принц ей нравился и сейчас, однако теперь, через два года, зрело поразмыслив, королева решила уверить всех, что ей рано выходить замуж.

- Я еще слишком молода, - заявила она.

На самом деле ей не хотелось давать согласия на брак, задуманный без ее участия. Став королевой, она хотела сама принимать решения. Все до единого.

Ситуацию попытался изменить дядя Леопольд. Он позаботился о новой встрече молодых людей. В октябре 1839 года Альберт пожаловал погостить у двоюродной сестры.

Уже в первый день приезда кузена Виктория записала в своем дневнике: "Встреча с ним всколыхнула мои чувства. Как он красив! Его губы завораживают, у него такие очаровательные усики и бакенбарды".

Два дня спустя юная королева написала дяде, королю Леопольду: "Красота Альберта впечатляет, он так любезен, так прост: короче, он соблазнителен".

Облик кузена-принца оказался столь соблазнителен, что Виктория объявила своему премьер-министру, лорду Мельбурну, что она решилась на брак с Альбертом.

- Наверное, нужно сообщить ему об этом?

- Конечно.

- Но как это сделать? - растерялся лорд. - Обычно мужчины просят руки у женщины,
а не наоборот.

"Да и примет ли он еще мое предложение? - подумала Виктория. И тут же успокоила себя: - Разумеется, да! Принцев и принцесс воспитывают так, что они заранее знают: брак по собственному выбору для них невозможен, брак в государственных интересах - вот их удел".

Альберт, конечно, догадывался, что нравится Виктории, и, несколько изменив обычной своей сдержанности, во время королевской охоты был если не весел, то, по крайней мере, выглядел оживленным.

После охоты королева попросила кузена зайти к ней. Она ожидала его в своем кабинете. В первый раз они остались наедине. Виктория смотрела на него благожелательно, улыбалась, но Альберт делал вид, что ничего не понимает, вынуждая ее заговорить первой. Виктория не рассердилась на его сдержанность - сдержанность, которую другая могла бы расценить как желание избежать разговора. Но она ни на минуту не допускала возможности, что Альберт откажется от брака с королевой Англии. Хотя она и была несколько смущена тем, что ей придется самой просить его жениться на ней, все же как государыня она была довольна, что принц не заговорил первым. В качестве государыни она должна была бы расценить это как вольность. Так сама Виктория оценила всю ситуацию в письме к тете, герцогине Глостер.

Справившись с волнением, Виктория заговорила:

- Вы, конечно, догадываетесь, зачем я вас пригласила. Я буду счастлива, если вы согласитесь на то, чего я желаю, то есть станете моим мужем.

Альберт встал и, преклонив колено, поцеловал ей руку.

- Я недостоин вас, - прошептал он. Затем все так же чопорно произнес: - Я буду счастлив провести мою жизнь рядом с вами.

Эти слова наполнили Викторию радостью!

"Я люблю его больше, чем думала, - запишет она в своем дневнике, - и я сделаю все, что в моей власти, чтобы облегчить его жертву".

В какой-то мере это действительно была жертва. Муж королевы Англии не имел права даже носить титул принца-консорта в первые годы их супружества. Конституция страны полностью игнорировала его существование, жена-королева могла называть его только фельдмаршалом. Но Виктория все больше влюблялась в своего жениха, она хотела видеть его королем.

- Положение Альберта будет очень тяжелым, - говорила она премьер-министру. - Если он должен следовать за моими дядями в вопросе престолонаследия, то пусть хоть имеет титул короля. Какой властью я обладаю, если даже не могу дать ему титул, который должен ему принадлежать?

Лорд Мельбурн недовольно возразил:

- Только решение парламента может сделать его королем. И ради Бога, не поднимайте этот вопрос сейчас. Те, кто делают королей, могут и свергать их.

Виктория не посмела настаивать. Вечером она записала в дневнике: "Я даже не могу сделать Альберта опекуном наших детей. Если после моей смерти мой сын будет совершеннолетним, то он станет опекуном младших братьев и сестер, а не их отец. А если дети не достигнут к тому моменту совершеннолетия, то будет назначен регент".
В то же время сама Виктория, правда неосознанно, сделала своего будущего мужа заложником своих обязанностей. Его окружение, свита, дом - все выбиралось Викторией. Альберт попытался воспротивиться. "Подумайте о моем положении, - писал он Виктории, - я покидаю мою родину, все дорогие мне воспоминания, моих настоящих друзей ради страны, где все мне незнакомо и чуждо: люди, язык, обычаи, образ жизни, мое положение. Кроме вас, мне некому будет довериться. И мне даже не разрешают оставить при себе двух-трех людей, которые должны заниматься моими личными делами и которым я доверяю..."

Отнюдь не тронутая его сетованиями, Виктория отвечала: "Я была очень рассержена вашим разочарованием по поводу моего желания самой выбрать для нас дом и очень довольна, что вы наконец согласились довериться моему выбору!"

Альберт высказал другую просьбу: жить в Виндзоре, а не в Лондоне. "Мой дорогой друг, - ответила невеста, - вы совсем не разбираетесь в данном вопросе. Вы забыли, любовь моя, что я королева. Ничто не должно мешать или замедлять решение государственных дел. Парламент заседает, и почти каждый день неотложные дела требуют моего присутствия. Я не могу покинуть Лондон. Даже два-три дня отсутствия - это слишком долго".

Страсть, которую он разжег в сердце Виктории, удивляла Альберта и даже несколько озадачивала его. Для него любовь должна была быть разумным и достойным чувством. Сможет ли он разделить пламенные чувства королевы?

Церемония бракосочетания, как положено, была пышной, с соблюдением всех традиций и правил многовекового британского этикета. Она состоялась 10 февраля 1840 года. Сразу же после церемонии молодые отправились в Виндзор в экипаже - старой и верной берлине.

Ехать было всего ничего, каких-то полтора десятка миль.

Виктория любила бывать в замке, сооруженном на берегу Темзы еще в XI веке Вильгельмом Завоевателем. Не раз замок служил резиденцией королей. Его камни были свидетелями многих событий, происходивших при дворе: тайных заговоров, убийств, интриг и любовных приключений. Здесь жил Генрих I, младший сын Вильгельма Завоевателя, тут обитали и Джеймс I, и Эдуард III, затеявший Столетнюю войну. Во времена Карла II, в XVII веке, замок был основательно перестроен и стал называться дворцом. Появились роскошные апартаменты, дорогие картины. Большой банкетный зал украсили портреты британских королей разных эпох. Преобразилась капелла, где посвящали в рыцари ордена Подвязки. Все это делалось прежде всего в угоду любовницам короля - Нелл Гуин, продавщице апельсинов и актрисы, поразившей сердце Карла II, а затем - Луизе де Керуаль, интриганке, кокотке с миндалевидными глазами. Когда король охладел к ней, она инсценировала попытку самоубийства и получила то, чего желала, - титул герцогини Портсмутской, а ее сын стал именоваться графом Альбемарлом.

Особенно Виктории нравился великолепный парк и его терраса, откуда открывался красивый вид на Темзу. Здесь ей, девушке, так хорошо мечталось.

Оказавшись в своей комнате в Виндзорском дворце, Виктория, не дожидаясь завтрашнего утра, записала в дневнике: "Я и Альберт - наедине".

Альберт, которого женское общество приводило в уныние, а влюбленные дамы просто мучили, не был страстным любовником - он выполнял свой долг с торжественным видом, без всякой пылкости... Но молодая жена так его обожала, что все равно была счастлива.

Утром, едва проснувшись, она написала дяде Леопольду: "Спешу Вам сообщить, что я счастливейшая из женщин, самая счастливая из всех женщин мира. Я действительно думаю, что невозможно быть счастливее меня и даже - столь же счастливой". И добавила: "Мой муж ангел, и я его обожаю. Его доброта и любовь ко мне так трогательны. Мне достаточно увидеть его светлое лицо и заглянуть в любимые глаза - и мое сердце переполняется любовью..."

Есть в ее дневнике и такие записи: "Я читаю и подписываю бумаги, а Альберт их промокает..." Сразу же после свадьбы в кабинете Виктории был поставлен второй письменный стол - для Альберта. Но он с самого начала решил не касаться государственных дел. Его долг, считал он, погрузить собственное "я" в личность своей жены - королевы. Мало-помалу он становился незаменимым ее советником, ходячей энциклопедией и, когда было нужно, заботливой нянькой. Так, накануне рождения их первого ребенка Альберт "с материнской нежностью" ухаживал за Викторией, чем тронул ее. Тогда же была сшита знаменитая кружевная рубашка, которая будет служить до наших дней крестильной рубашкой всех принцев и принцесс Англии.

Одним словом, жили они дружно, в согласии. Лишь однажды возник конфликт из-за ребенка - их первенца, девочки. Крошка была болезненной. Супруги заспорили, какое лечение лучше. Первой вспылила мать. В слезах она выбежала из комнаты. Альберт сел за стол и написал ей послание, предупреждая, что гибель ребенка будет на ее совести, если она станет упорствовать в своих рекомендациях. После этого у них родилось еще восемь детей, но споры об их лечении и воспитании не повторялись.

Под влиянием супруга королева на многое изменила свои взгляды. Например, начала пользоваться построенной на севере страны железной дорогой. Благодаря этому стал более доступен замок Балморал в Шотландии, где королева и ее семейство проводили самое счастливое время - играли в кегли, прятки, совершали экскурсии.

"Чем тяжелее и крепче цепи супружества, тем лучше, - писал Альберт своему брату. - Супруги должны быть прикованы друг к другу, неразделимы и жить только друг для друга. Я хотел бы, чтобы ты приехал и полюбовался на нас - идеальная супружеская пара, соединенная любовью и согласием. Конечно, Виктория готова пойти на некоторые жертвы ради меня..."

Что имел он в виду? Какие такие жертвы? Оказывается, он хотел сделать их жизнь более разнообразной. Приглашать известных людей и хоть немного оживить этот "пейзаж в серых тонах", как он называл придворную жизнь. Конечно, речь не шла о превращении Виндзора или Букингемского дворца в литературный или музыкальный салон, но Альберту удалось получить согласие, чтобы при дворе хоть изредка играли в вист, другие карточные и настольные игры. Он даже пробовал немного музицировать: особым успехом пользовались фортепьянные пьесы в четыре руки. Иногда он играл на органе произведения Баха или пел песни на музыку Мендельсона.

Альберт стал незаменимым помощником в делах королевы. Она называла его теперь "мой драгоценный, мой несравненный Альберт". Встав до восхода солнца, он принимался за работу: писал письма, составлял ответы на запросы министров. И когда Виктория присоединялась к нему, ей оставалось только подписывать подготовленные им бумаги. Она замечала, что Альберт с каждым днем все больше интересуется политикой и государственными делами и прекрасно во всем разбирается. "Я же, - признавалась она, - теряю интерес к делам. Мы, женщины, не созданы для правления, если б мы были честны сами с собой, то отказались бы от мужских занятий... С каждым днем я все больше убеждаюсь, что женщины не должны брать на себя правление королевством".

И действительно, Альберт стал почти что королем. Как говорит писатель Андре Моруа: "Некоторые политики находили, что у него слишком много власти. А его идеи относительно королевской власти многие считают несовместимыми с английской конституцией... Он вел Англию к абсолютной монархии".

В начале декабря 1861 года "милый ангел", как называла Альберта Виктория, тяжело заболел. Королева, которая и представить себе не могла, что ее кумир может занемочь, не придала значение его недомоганию. Лишь 14 декабря, к пяти часам вечера, она поняла, что он умирает. Уже теряя сознание, он все шептал:

- Liebes Frauchen... моя дорогая жена...

После кончины Альберта Виктория ощутила себя совсем одинокой в этом мире. "Я твердо решила, - написала она дяде, - бесповоротно решила, что все его пожелания, проекты, мысли будут для меня руководством к действию. И никакие человеческие законы не свернут меня с этого пути..."

Виктория находилась в безутешном горе. Затворилась в четырех стенах, отказывалась принимать участие в публичных церемониях. Кое-кто был недоволен таким ее поведением: королева должна выполнять свой долг несмотря ни на что. Когда же она вернулась к делам, то снова была полна решимости править твердой рукой. Она писала в дневнике, что не позволит никому диктовать, как ей поступать.

Жизнь продолжалась, как если бы Альберт был жив. Каждый вечер слуга клал на его постель пижаму, каждое утро приносил горячую воду для своего хозяина, ставил свежие цветы в вазы, заводил часы, готовил чистый носовой платок... Поговаривали, что королева стала спириткой, что она "связывается" с Альбертом во время спиритических сеансов. Как бы то ни было, но до сих пор стоит в виндзорском парке мавзолей, где похоронен Альберт. По распоряжению безутешной супруги было сооружено еще несколько монументов в память о покойном. Это Альберт-мемориал и концертный зал - Альберт-холл неподалеку от Музея Виктории и Альберта, основанного еще по инициативе Альберта.

Через сорок лет после смерти Альберта Виктория воссоединилась со своим "милым ангелом". Это случилось 22 января 1901 года. Кончилась долгая викторианская эпоха. Великую королеву похоронили рядом с мужем, самым близким ее другом и советником.

ПРЕКРАСНЫМ солнечным утром два старичка сидели на скамейке парка в городе
Тампа, во Флориде. Один из них упорно пытался читать книгу - как видно,
она ему очень нравилась, а другой, по имени Харольд К. Баллард.
рассказывал ему историю своей жизни хорошо поставленным, звучным и
отчетливым голосом, словно вещая через громкоговоритель. Под скамейкой
растянулся огромный ньюфаундленд Балларда, который усугублял мучения
молчаливого слушателя, тыкаясь ему в ноги большим мокрым носом.
  Перед тем как уйти на покой, Баллард преуспел во многих областях, и ему
было приятно вспомнить столь содержательное прошлое. Но он столкнулся с
проблемой, которая так осложняет жизнь каннибалов, а именно - с
невозможностью использовать одну и ту же жертву несколько раз кряду.
Стоило кому-нибудь провести некоторое время в обществе Балларда и его пса,
и уж больше он никогда не садился на одну с ним скамейку.
  Потому-то Баллард и его пес ежедневно отправлялись в парк на поиски новых
жертв. В это утро им повезло: они сразу же наткнулись на этого незнакомца.
Видно было, что он только что прибыл во Флориду.
  - Да-а, - произнес Баллард примерно через час, подводя итог первой части
своего повествования, - за свою жизнь я успел пять раз сколотить и
потерять состояние.
  - Это я уже слышал, - ответил незнакомец, имени которого Баллард так и не
спросил. - Эй, потише, приятель! Фу, фу, фу, слышишь?! - сказал он псу,
который все настойчивее добирался до его щиколоток.
  - Два состояния на недвижимости, два - на железном ломе, одно - на нефти и
еще одно - на овощах.
  - Охотно верю, - сказал незнакомец. - Простите, пожалуйста, вы не могли бы
убрать куда-нибудь своего песика? Он все время...
  - Он-то? - благодушно сказал Баллард. - Добрейшее существо в мире. Можете
не бояться.
  - Да я не боюсь. Просто у меня лопнет терпение, если он будет вот так
принюхиваться к моим ногам.
  - Пластик, - сказал Баллард и хихикнул.
  - Что?
  - Пластик. У вас там есть что-то пластмассовое на подвязках. Сам не знаю,
в чем тут загвоздка, а только он вам разнюхает эту пластмассу где угодно -
отыщет мельчайшую крошку. Витаминов ему не хватает, что ли, - хотя,
ей-богу, питается он получше меня. Однажды слопал пластмассовую
плевательницу - целиком.
  Пес наконец-то обнаружил пластмассовые пуговицы на подвязках и, просовывая
голову то справа, то слева, примеривался, как бы получше запустить зубы в
это лакомство.
  - Прошу прощенья, - вежливо сказал незнакомец. Он захлопнул книгу, встал и
отдернул ногу от собачей пасти. - Мне уже пора. Всего хорошего, сэр.
  Он побрел по парку, отыскал другую скамейку, опустился на нее и принялся
за чтение. Дыхание его только-только успело прийти в норму, как вдруг
собачий нос, мокрый, как губка, снова уткнулся ему в ноги.
  - А, так это вы? - сказал Баллард, усаживаясь рядом. - Это он вас
выследил. Вижу - он взял след, ну, думаю, пускай себе идет, куда хочет.
Да, так что же это я вам говорил насчет пластика? - Он с довольным видом
огляделся. - Правильно сделали, что перешли сюда. Там было душновато. Ни
тебе тени, ни ветерка.
  - А может, он уберется, если я куплю ему плевательницу? - спросил
незнакомец.
  - Неплохо сказано, совсем неплохо сказано, - добродушно заметил Баллард.
Внезапно он хлопнул незнакомца по коленке. - Эй-эй, а вы сами-то случайно
не занимаетесь пластиками? Я тут, понимаете, разболтался о пластиках, и
вдруг выходит, что это ваше прямое дело!
  - Мое дело? - медленно произнес незнакомец, откладывая книгу. - Простите,
я никогда не занимался делом. Я стал бездельником с девяти лет, с тех
самых пор, как Эдисон устроил лабораторию в соседнем доме и показал мне
анализатор интеллекта.
  - Эдисон? - сказал Баллард. - Томас Эдисон, изобретатель?
  - Можете считать его изобретателем, если угодно, - сказал незнакомец.
  - То есть как это, если угодно? Только так, в не иначе! Он же отец
электрической лампочки и бог знает чего еще!
  - Можете считать, что он изобрел электрическую лампочку, раз вам так
нравится. Это никому не повредит. - И незнакомец снова уткнулся в книгу.
  - Эй, послушайте, вы меня разыгрываете, что ли? Какой это еще анализатор
интеллекта? В жизни о таком не слыхал.
  - Еще бы! Мы с мистером Эдисоном поклялись держать все в тайне.
  - А... этот самый... ну, анализатор интеллекта... Он что, анализировал
интеллект?
  - Нет, масло сбивал, - отвечал незнакомец.
  - Ну, послушайте, давайте серьезно... - стал уговаривать Баллард.
  - А не лучше ли и вправду поделиться с кем-нибудь? - сказал незнакомец, -
Тяжко носить в груди тайну, молчать долгие годы, без конца, год за годом.
Но могу ли я быть уверен, что она не пойдет дальше?
  - Слово джентльмена, - торопливо заверил его Баллард.
  - Да, крепче слова, пожалуй, и не найдешь, - задумчиво сказал незнакомец.
  - И не ищите, - сказал Баллард. - Полная гарантия, чтоб мне помереть на
этом месте!
  - Прекрасно. - Незнакомец откинулся на спинку скамейки и прикрыл глаза,
словно отправляясь в далекое путешествие во времени. Он безмолвствовал
целую минуту, и Баллард почтительно ждал. - Это было давно, осенью тысяча
восемьсот девяносто седьмого года, в поселке Мэнло Парк, в Нью-Джерси. Я
был тогда девятилетним мальчишкой. Некий молодой человек - все считали,
что он колдун, не иначе, - устроил лабораторию в соседнем доме; оттуда
доносились то взрывы, то вспышки, и вообще там творилось что-то неладное.
Я не сразу познакомился с самим Эдисоном, а вот его пес Спарки стал моим
неразлучным спутником. Он был очень похож на вашего пса, этот Спарки, и мы
с ним частенько носились друг за другом по всем дворам. Да, сэр, ваш пес -
вылитый Спарки.
  - Да что вы говорите? - Баллард был польщен.
  - Святая правда, - отвечал незнакомец. - Так вот, однажды мы со Спарки
возились во дворе и как-то очутились у самой двери эдисоновской
лаборатории. Не успел я опомниться, Спарки как турнет меня прямо в дверь,
и - бамм! - я уже сижу на полу лаборатории, уставившись прямо на мистера
Эдисона.
  - Вот уж он разозлился, это точно! - сказал Баллард, просияв.
  - Я перепугался до полусмерти - вот это уж точно. Я-то подумал, что попал
в пасть к самому сатане. У него за ушами торчали какие-то проволочки, а
спускались они к ящичку, что был у него на коленях! Я было рванул к двери,
но он изловил меня за шиворот и усадил на стул.
  - Мальчик, - сказал Эдисон. - Тьма гуще всего перед рассветом. Запомни это
хорошенько.
  - Да, сэр, - сказал я.
  - Вот уже больше года, - поведал мне Эдисон, - ищу нить для лампочки
накаливания. Волосы, струны, стружки - чего я только не перепробовал, и
все впустую. Пытался думать о другом, решил заняться тут одной штукой -
просто чтобы стравить пар. Собрал вот это, - я он показал на небольшой
черный ящичек. - Мне пришло в голову, что интеллект - всего лишь особый
вид электричества, вот я и сделал этот анализатор интеллекта. И
представляешь - действует! Ты первый это узнаешь, мой мальчик. А почему бы
тебе не быть первым? В конце концов именно твое поколение увидит
грандиозную новую эру, когда людей можно будет сортировать проще, чем
апельсины.
  - Что-то не верится, - сказал Баллард.
  - Разрази меня гром! - сказал незнакомец. - Прибор-то работал. Эдисон
испытал его на своих коллегах, только не сказал им, что тут к чему. И чем
умнее был человек - клянусь честью! - тем больше стрелка на шкале
маленького черного ящичка отклонялась вправо. Я разрешил ему попробовать
прибор на мне. Стрелка не сдвинулась с места, только задрожала. Но как бы
я ни был глуп, именно в тот момент я в первый и единственный раз в жизни
послужил человечеству. Как я уже говорил, с тех пор я пальцем о палец не
ударил.
  - Что же вы сделали? - взволнованно спросил Баллард.
  - Я сказал: "Мистер Эдисон, сэр, а что если попробовать его на собаке?"
Хотел бы я, чтобы вы своими глазами видели, какое представление закатила
собака, как только я это сказал. Старина Спарки залаял, завыл и стал
царапаться в дверь, чтобы выбраться вон. Когда же он смекнул, что мы не
шутим и что выбраться ему не удастся, он бросился, как коршун, прямо к
анализатору интеллекта и вышиб его из рук Эдисона. Но мы загнали его в
угол, и Эдисон прижал его покрепче, пока я подсоединял проволочки к его
ушам. И вот - хотите, верьте, хотите, нет,- стрелка прошла через всю
шкалу, далеко за деление, отмеченное красным карандашом!
  - Мистер Эдисон, сэр, - говорю я, - а что значит вон та красная черточка?
  - Мой мальчик, - говорит Эдисон, - это значит, что прибор вышел из строя,
потому что красная черточка - это я сам.
  - Я так я знал, что прибор разбился! - сказал Баллард.
  - Прибор был целехонек. Да, сэр. Эдисон проверил его - все точно, как в
аптеке. Когда он сказал мне об этом, Спарки понял, что деваться ему
некуда, струсил и выдал себя с головой.
  - Это как же? - недоверчиво спросил Баллард.
  - Понимаете, мы же были заперты накрепко - изнутри. На дверях было три
запора: крючок с петлей, задвижка и обычный замок с ручкой. Так этот пес
вскочил, сбросил крючок, отодвинул задвижку и уже вцепился зубами в ручку,
когда Эдисон его схватил.
  - Да вы что? - сказал Баллард.
  - Так-так, - сказал Эдисон своему псу. - Лучший друг человека, а?
Бессловесное животное, а?
  Этот Спарки был настоящий конспиратор. Он принялся чесаться, выкусывать
блох, рычать на крысиные норы - только бы не встретиться глазами с
Эдисоном.
  - Очень мило, а, Спарки? - сказал Эдисон. - Пускай другие лезут вон из
кожи, добывают пищу, строят жилье, топят, убирают, а тебе только и дела,
что валяться перед камином, гонять за сучками да лезть в драку с кобелями.
Ни тебе закладных, ни политики, ни войны, ни работы, ни заботы. Стоит
только помахать верным старым хвостом или руку лизнуть - и твоя жизнь
обеспечена.
  - Мистер Эдисон, - говорю, - вы что, хотите мне сказать, что собаки
перехитрили людей?
  - Перехитрили? Облапошили - и я об этом заявляю на весь мир! А я-то, чем я
занимался целый год? Выкладывался, как раб, до последнего, лампочку
изобретал, чтобы собакам было удобнее играть по вечерам!
  - Послушайте, мистер Эдисон, - говорит Спарки, - а почему бы нам не
договориться? Давайте сохраним это дело в тайне - ведь уже не одну сотню
тысяч лет все идет хорошо, и все довольны. Зачем, как говорится, будить
спящих псов? Вы обо всем забудете и уничтожите анализатор интеллекта, а я
вам за это скажу, какую нить использовать в лампочке.
  - Чушь собачья! - сказал Баллард, багровея.
  - Даю вам честное слово джентльмена. Ведь этот пес и меня вознаградил за
молчание: он подсказал мне биржевую операцию и обеспечил богатство и
независимость на всю мою жизнь. Последние слова, которые произнес Спарки,
были обращены к Тому Эдисону. "Попробуйте взять кусок обугленной хлопковой
нити", - сказал он. Несколько минут спустя он был разорван на клочки стаей
собак, которые собрались у дверей - подслушивали.
  Незнакомец снял свои подвязки и протянул их собаке Балларда.
  - Вот, сэр, небольшой сувенир в знак уважения к вашему предку, которого
сгубила неумеренная болтливость. Всего хорошего.
  Он сунул книгу под мышку и пошел прочь.

по мотивам статьи о паразитах http://elementy.ru/lib/431303