Небеса были серого цвета,
      Были сухи и скорбны листы,
      Были сжаты и смяты листы.
За огнем отгоревшего лета
      Ночь пришла, сон глухой черноты,
Близь туманного озера Обер,
      Там, где сходятся ведьмы на пир,
      Где лесной заколдованный мир,
Возле дымного озера Обер,
      В зачарованной области Вир.

Там однажды, в аллее Титанов,
      Я с моею Душою блуждал,
      Я с Психеей, с Душою блуждал.
В эти дни трепетанья вулканов
      Я сердечным огнем побеждал,
      Я спешил, я горел, я блистал; -
Точно серные токи на Яник,
      Бороздящие горный оплот,
Возле полюса, токи, что Яник
      Покидают, струясь от высот.

Мы менялися лаской привета,
      Но в глазах затаилася мгла,
      Наша память неверной была,
Мы забыли, что умерло лето,
      Что Октябрьская полночь пришла,
      Мы забыли, что осень пришла,
И не вспомнили озеро Обер,
      Где открылся нам некогда мир,
Это дымное озеро Обер,
      И излюбленный ведьмами Вир.

Но когда уже ночь постарела,
      И на звездных небесных часах
      Был намек на рассвет в небесах, -
Что-то облачным сном забелело
      Перед нами, в неясных лучах,
И внезапно предстал серебристый
      Полумесяц, двурогой чертой,
Полумесяц Астарты лучистый,
      Очевидный двойной красотой.

Я промолвил: "Астарта нежнее
      И теплей, чем Диана, она -
      В царстве вздохов, и вздохов полна:
Увидав, что, в тоске не слабея,
      Здесь душа затомилась одна, -
Чрез созвездие Льва проникая,
      Показала она в облаках
      Путь к забвенной тиши в небесах,
И чело перед Львом не склоняя,
      С нежной лаской в горящих глазах,
Над берлогою Льва возникая,
      Засветилась для нас в небесах".

Но Психея, свой перст поднимая,
      "Я не верю", промолвила, "в сны
Этой бледной богини Весны.
О, не медли, - в ней бледность больная!
      О, бежим! Поспешим! Мы должны!"
И в испуге, в истоме бессилья,
      Не хотела, чтоб дальше мы шли,
И ее ослабевшие крылья
      Опускались до самой земли, -
      И влачились - влачились в пыли.

Я ответил: "То страх лишь напрасный,
      Устремимся на трепетный свет,
      В нем кристальность, обмана в нем нет,
Сибиллически - ярко - прекрасный,
      В нем Надежды манящий привет,
      Он сквозь ночь нам роняет свой след.
О, уверуем в это сиянье,
      Так зовет оно вкрадчиво к снам,
Так правдивы его обещанья
      Быть звездой путеводною нам,
      Быть призывом, сквозь ночь, к Небесам!"

Так ласкал, утешал я Психею
      Толкованием звездных судеб,
      Зоркий страх в ней утих и ослеп.
И прошли до конца мы аллею,
      И внезапно увидели склеп,
      С круговым начертанием склеп.
"Что гласит эта надпись?" - сказал я,
      И, как ветра осеннего шум,
Этот вздох, этот стон услыхал я:
      "Ты не знал? Улялюм - Улялюм -
      Здесь могила твоей Улялюм".

И сраженный словами ответа,
      Задрожав, как на ветке листы,
      Как сухие под ветром листы,
Я вскричал: "Значит, умерло лето,
      Это осень и сон черноты,
Небеса потемневшего цвета.
Ровно - год, как на кладбище лета
      Я здесь ночью Октябрьской блуждал,
      Я здесь с ношею мертвой блуждал.
Эта ночь была ночь без просвета,
      Самый год в эту ночь умирал, -
      Что за демон сюда нас зазвал?
О, я знаю теперь, это - Обер,
      О, я знаю теперь, это - Вир,
Это - дымное озеро Обер
      И излюбленный ведьмами Вир".

Как-то в полночь, в час угрюмый, утомившись от раздумий,
          Задремал я над страницей фолианта одного,
          И очнулся вдруг от звука, будто кто-то вдруг застукал,
          Будто глухо так застукал в двери дома моего.
          "Гость, - сказал я, - там стучится в двери дома моего,
                  Гость - и больше ничего".

          Ах, я вспоминаю ясно, был тогда декабрь ненастный,
          И от каждой вспышки красной тень скользила на ковер.
          Ждал я дня из мрачной дали, тщетно ждал, чтоб книги дали
          Облегченье от печали по утраченной Линор,
          По святой, что там, в Эдеме, ангелы зовут Линор, -
                  Безыменной здесь с тех пор.

          Шелковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах
          Полонил, наполнил смутным ужасом меня всего,
          И, чтоб сердцу легче стало, встав, я повторил устало:
          "Это гость лишь запоздалый у порога моего,
          Гость какой-то запоздалый у порога моего,
                  Гость - и больше ничего".

          И, оправясь от испуга, гостя встретил я, как друга.
          "Извините, сэр иль леди, - я приветствовал его, -
          Задремал я здесь от скуки, и так тихи были звуки,
          Так неслышны ваши стуки в двери дома моего,
          Что я вас едва услышал", - дверь открыл я: никого,
                  Тьма - и больше ничего.

          Тьмой полночной окруженный, так стоял я, погруженный
          В грезы, что еще не снились никому до этих пор;
          Тщетно ждал я так, однако тьма мне не давала знака,
          Слово лишь одно из мрака донеслось ко мне: "Линор!"
          Это я шепнул, и эхо прошептало мне: "Линор!"
                  Прошептало, как укор.

          В скорби жгучей о потере я захлопнул плотно двери
          И услышал стук такой же, но отчетливей того.
          "Это тот же стук недавний, - я сказал, - в окно за ставней,
          Ветер воет неспроста в ней у окошка моего,
          Это ветер стукнул ставней у окошка моего, -
                  Ветер - больше ничего".

          Только приоткрыл я ставни - вышел Ворон стародавний,
          Шумно оправляя траур оперенья своего;
          Без поклона, важно, гордо, выступил он чинно, твердо;
          С видом леди или лорда у порога моего,
          Над дверьми на бюст Паллады у порога моего
                  Сел - и больше ничего.

          И, очнувшись от печали, улыбнулся я вначале,
          Видя важность черной птицы, чопорный ее задор,
          Я сказал: "Твой вид задорен, твой хохол облезлый черен,
          О зловещий древний Ворон, там, где мрак Плутон простер,
          Как ты гордо назывался там, где мрак Плутон простер?"
                  Каркнул Ворон: "Nevermore".

          Выкрик птицы неуклюжей на меня повеял стужей,
          Хоть ответ ее без смысла, невпопад, был явный вздор;
          Ведь должны все согласиться, вряд ли может так случиться,
          Чтобы в полночь села птица, вылетевши из-за штор,
          Вдруг на бюст над дверью села, вылетевши из-за штор,
                  Птица с кличкой "Nevermore".

          Ворон же сидел на бюсте, словно этим словом грусти
          Душу всю свою излил он навсегда в ночной простор.
          Он сидел, свой клюв сомкнувши, ни пером не шелохнувши,
          И шептал я, вдруг вздохнувши: "Как друзья с недавних пор,
          Завтра он меня покинет, как надежды с этих пор".
                  Каркнул Ворон: "Nevermore".

          При ответе столь удачном вздрогнул я в затишьи мрачном,
          И сказал я: "Несомненно, затвердил он с давних пор,
          Перенял он это слово от хозяина такого,
          Кто под гнетом рока злого слышал, словно приговор,
          Похоронный звон надежды и свой смертный приговор
                  Слышал в этом "Nevermore".

          И с улыбкой, как вначале, я, очнувшись от печали,
          Кресло к Ворону подвинул, глядя на него в упор,
          Сел на бархате лиловом в размышлении суровом,
          Что хотел сказать тем словом Ворон, вещий с давних пор,
          Что пророчил мне угрюмо Ворон, вещий с давних пор,
                  Хриплым карком: "Nevermore".

          Так, в полудремоте краткой, размышляя над загадкой,
          Чувствуя, как Ворон в сердце мне вонзал горящий взор,
          Тусклой люстрой освещенный, головою утомленной
          Я хотел склониться, сонный, на подушку на узор,
          Ах, она здесь не склонится на подушку на узор
                  Никогда, о nevermore!

          Мне казалось, что незримо заструились клубы дыма
          И ступили серафимы в фимиаме на ковер.
          Я воскликнул: "О несчастный, это Бог от муки страстной
          Шлет непентес - исцеленье от любви твоей к Линор!
          Пей непентес, пей забвенье и забудь свою Линор!"
                  Каркнул Ворон: "Nevermore!"

          Я воскликнул: "Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!
          Дьявол ли тебя направил, буря ль из подземных нор
          Занесла тебя под крышу, где я древний Ужас слышу,
          Мне скажи, дано ль мне свыше там, у Галаадских гор,
          Обрести бальзам от муки, там, у Галаадских гор?"
                  Каркнул Ворон: "Nevermore!"

          Я воскликнул: "Ворон вещий! Птица ты иль дух зловещий!
          Если только Бог над нами свод небесный распростер,
          Мне скажи: душа, что бремя скорби здесь несет со всеми,
          Там обнимет ли, в Эдеме, лучезарную Линор -
          Ту святую, что в Эдеме ангелы зовут Линор?"
                  Каркнул Ворон: "Nevermore!"

          "Это знак, чтоб ты оставил дом мой, птица или дьявол! -
          Я, вскочив, воскликнул: - С бурей уносись в ночной простор,
          Не оставив здесь, однако, черного пера, как знака
          Лжи, что ты принес из мрака! С бюста траурный убор
          Скинь и клюв твой вынь из сердца! Прочь лети в ночной простор!"
                  Каркнул Ворон: "Nevermore!"

          И сидит, сидит над дверью Ворон, оправляя перья,
          С бюста бледного Паллады не слетает с этих пор;
          Он глядит в недвижном взлете, словно демон тьмы в дремоте,
          И под люстрой, в позолоте, на полу, он тень простер,
          И душой из этой тени не взлечу я с этих пор.
                  Никогда, о, nevermore!